Путеводитель по Китаю
Каталог статей
Меню сайта



Поиск

Приветствую Вас, Гость · RSS 10.04.2021, 23:02

Главная » Статьи » Из истории Китая



Школа и образование-2
Знание языка вэнъянъ предназначалось прежде всего для штудирования классических конфуцианских книг. Наиболее важными из них считаются девять основных ка­нонов, известных под общими названиями «Четырехкнижие» и «Пятикнижие». Человек признавался высокообра­зованным в том случае, если он хорошо знал содержание всех девяти классических книг.
В «Четырехкнижие» входят каноны «Лунь-юй», «Да-сюэ», «Чжун-юн» и «Мэн-цзы».
К «Пятикнижию» относятся: «Ши-цзин», «И-цзин», «Ли-цзи», «Шу-цзин», «Чунь-цю».
Чтобы дать читателю представление о том, в чем сос­тояло существо воспитания и обучения в китайской фео­дальной школе, следует хотя бы вкратце и в самом об­щем виде рассказать о содержании девяти классических канонов конфуцианства. Речь пойдет не о научной оценке роли этих письменных памятников в многовековой исто­рии китайского народа — это особая тема работ ученых-китаеведов. Мы ставим перед собой иную задачу — дать читателю самое общее представление о содержании клас­сических книг.
«Лунь-юй» («Рассуждения и беседы»). В книге изло­жены взгляды Конфуция по вопросам этики, морали и управления государством, раскрываются его представле­ния о Небе как олицетворении разума, целесообразности и высшей справедливости.
Беседы и высказывания Конфуция были записаны его учениками и собраны в отдельную книгу после смерти учителя, поэтому изложение порой носит отрывочный ха­рактер.
В обществе каждый человек должен знать свои пред­определенные Небом обязанности и исполнять их. Это ко­ренное положение конфуцианства было оформлено в из­вестном изречении Конфуция: «Пусть отец будет отцом, сын — сыном, государь — государем, подданный — поддан­ным». Признавая за монархом его предопределенное Небом высокое положение, Конфуций в то же время требовал от него соблюдения соответствующих моральных норм. Это нашло отражение в таком предписании: «Правитель на­рода должен благодетельствовать без расточительности; об­лагать народ повинностями, не возбуждая его ропота; удовлетворять свои желания, не впадая в алчность; созна­вать свои достоинства и не быть гордым; сохранять вели­чие и не быть надменным. Заботиться о доставлении на­роду всего, что может служить ему на пользу,— разве это не значит благодетельствовать без расточительности? Если народ облагается повинностями, истинно необходимыми, то кто будет роптать? Когда желания основываются на че­ловеколюбии и, как таковые, осуществляются, то разве это будет алчностью?»
В «Лунь-юе» сравнительно полно изложено этико-политическое учение Конфуция. Эта книга — важнейший исто­чник знаний о древнем конфуцианстве вплоть до начала XX в. — была важнейшим учебным пособием в китайских школах, книгу заучивали наизусть и руководствовались в жизни ее наставлениями. В течение почти двух тысяч лет влияние «Лунь-юя» на все стороны духовной жизни ки­тайского народа было огромным.
Книга «Да-сюэ» («Великое учение») представляет со­бой трактат о совершенствовании личности, об устройстве государства, семьи и дома и об управлении империей. В трактате сформулированы идеи Конфуция о самоусовер­шенствовании человека, которое необходимо для правиль­ных взаимоотношений в государстве и семье. Вот что го­ворится в этой книге: «Великое учение имеет своей зада­чей раскрыть сущность естественного закона и показать людям, что их назначение заключается в самоусовершен­ствовании... Древние государи, желая раскрыть сущность естественного закона, заботились прежде всего о хорошем управлении государством; желая хорошо управлять госу­дарством, старались сперва благоустроить свои семейства; желая благоустроить свои семейства, заботились сперва об исправлении самих себя; желая исправить самих себя, заботились сперва о прямоте своей души; заботясь о пря­моте своей души, старались сперва сохранить чистоту своих намерений; желая сохранить чистоту своих намере­ний, старались сперва составить верное понятие об истин­но нравственном; составить верное понятие об истинно нравственном — значит постигнуть коренные принципы действий... Для всех людей, без различия их положения, существует одна и та нее обязанность: это нравственное совершенствование...»
В трактате доказывается, что всякий человек, честно выполнивший все эти требования, может сделаться в конце концов хорошим правителем не только своего дома или не­большого удела, но и всей империи.
В книге «Чжун-юн» («Соблюдение середины») разви­вается учение Конфуция о том, что каждому человеку сле­дует стараться согласовать свое поведение с законами при­роды, он должен сохранять гармонию души и не вдаваться в крайности. В «Чжун-юн» говорится: «Состояние души, не возбужденной радостью, гневом, печалью, называется состоянием равновесия. Состояние души, в которой роди­лись радость, гнев или печаль, но не достигли еще край­ней степени, называется гармонией... Когда равновесие и гармония существуют нерушимыми, тогда небо и земля находятся в состоянии совершенного спокойствия и все су­ществующее может достигнуть своего развития». И да­лее — об обязанностях государя: «Государь должен забо­титься о самоусовершенствовании; заботясь о самоусовер­шенствовании, должен стараться исполнять обязанности в отношении своих родителей; должен знать добродетель­ных людей, чтобы чтить их и пользоваться их наставле­ниями; желая знать добродетельных людей, должен вни­кать в требования естественного закона».
Книга «Мэн-цзы» получила свое название по имени философа, жившего в IV — III вв. до н. э.
В книге даны рекомендации монархам, как управлять народом, «сообразуясь с правдой и справедливостью». По словам Мэн-цзы, дурной монарх может быть лишен трона и власть его может быть передана другому, более доброде­тельному. В этом сочинении подробно рассматриваются людские добродетели, в особенности человеколюбие и спра­ведливость. Другая любимая тема Мэн-цзы — рассужде­ния о добром начале в природе человека. Вслед за Конфу­цием Мэн-цзы утверждает, что человек рожден для правед­ной жизни. Это положение он старается доказать следую­щим образом: в каждом человеке можно встретить задатки по крайней мере четырех добродетелей. Первая — состра­дание, вторая — милосердие, третья — почтительность, че­твертая— способность руководствоваться в своих поступ­ках справедливостью. Мэн-цзы утверждает, что если бы люди предоставили свободно развиваться в себе этим че­тырем заложенным в них качествам, то во всем мире цари­ли бы добро и правда. «Благородный муж», изображенный Конфуцием, был привлекателен и для Мэн-цзы как олице­творение пяти основных, или вечных, добродетелей: чело­веколюбия, долга, соблюдения моральных норм, знания, верности.
Мэн-цзы развил конфуцианское учение о «небесном мандате», согласно которому не только Небо может лишить императора права на управление страной, но это могут сделать и его подданные. Вот как говорится об этом в кни­ге «Мэн-цзы»: «То не было убийством государя поддан­ным, то было казнью тирана, забывшего милосердие и по­правшего справедливость».
Порицая жестоких правителей и чиновников, призывая их к человеколюбию и добродетели, Мэн-цзы вовсе не ду­мал об изменении несправедливого общественного строя. Наоборот, он считал установившуюся иерархию в общест­ве вполне закономерной и не подлежащей изменению.
Учение Мэн-цзы способствовало дальнейшему разви­тию конфуцианства и превращению последнего в стройную систему взглядов, принятую позднее, почти через двести лет, в качестве идеологии господствующего класса.
«Ши-цзин» («Книга песен») является старейшим сбор­ником жемчужин китайской поэзии. В нее вошли 304 сти­хотворения, часть которых представляет собой народные песни древнего Китая. Создание этих произведений отно­сится ко времени от XI до VII в. до н. э. Это была эпоха крушения родового строя, эпоха возникновения и развития классовых отношений.
Стихотворения, собранные в «Ши-изин», делятся на четыре раздела: «Нравы царств» («Гофын»), «Малые оды» («Сяо-я»), «Великие оды» («Да-я») и «Гимны» («Cvh»).
Во многих песнях первого раздела выражается гневный социальный протест, острая критика общественных отно­шений, ненависть к жестоким правителям. Некоторые пес­ни второго раздела, созданные придворными стихотворца­ми, предназначались для разных торжественных церемо­ний. В других звучат мотивы недовольства политикой пра­вителей и их приближенных. Третий раздел состоит из бо­лее крупных по объему поэтических произведений, часто связанных с конкретными историческими событиями. Песни четвертого раздела, исполнявшиеся в храмах, про­славляют такие качества правителя, как благочестие, си­ла, доблесть, в них содержатся пожелания долголетия и здравия правителю.
«Ли-цзи» («Книга ритуала»). В древнем Китае, как говорилось выше, большое значение придавалось всевоз­можным церемониям, обрядам, правилам поведения, ко­торые были изложены в этой книге.
«Пятидесятилетний имеет право опираться на посох в своем доме; шестидесятилетний — ив пределах своей во­лости; семидесятилетний может везде появляться с посо­хом; восьмидесятилетний с посохом может представляться ко двору».
«Когда хотят строить дворец, то сперва строят храм предков, потом кладовую храма предков, наконец, уже жилые комнаты. Прежде чем строить дом, делают жерт­венную утварь. Никто не может продавать жертвенную утварь, хотя бы и находился в бедности; не может наде­вать жертвенного одеяния, хотя бы и испытывал холод; не может рубить могильные деревья, даже если хочет по­строить дом и имеет нужду в древесном материале».
Правила, записанные в «Ли-цзи», столетиями внедря­лись в сознание китайцев. «И если знание этой книги,— писал немецкий китаевед В. Грубе,— распространено в Китае, быть может, не в такой степени, как знакомство с другими каноническими и классическими книгами, кото­рые всякий образованный человек знает наизусть почти целиком, то она вошла в плоть и кровь китайца больше, чем все другие».
«Шу-цзин» («Книга истории»). В отличие от «Книги песен» «Книга истории» написана ритмической прозой. В ней излагается история Китая от мифического прави­теля Яо до первых правителей эпохи Чжоу. Однако глав­ное место отводится не собственно историческому повест­вованию, а беседам мифических правителей Яо, Шуня и Юя и правителей древнего Китая о сущности государст­венного управления. Мудрые речи, наставления и пред­писания вложены в уста монархов и их советников.
«И-цзин» («Книга перемен») относится к самым древ­ним письменным памятникам Китая. Полная туманных и загадочных изречений, «Книга перемен» трудна для по­нимания; ею обычно пользовались оракулы и прорицате­ли, когда предсказывали судьбу человека. Язык «Книги перемен» представляет собой специфический язык прори­цателей и предсказаний.
Известный советский китаевед Ю. К. Шуцкий писал о «Книге перемен»: «Она возникла как текст вокруг древ­нейшей практики гадания и служила в дальнейшем поч­вой для философствования, что было особенно возможно потому, что она, как мало понятный и загадочный архаи­ческий текст, представляла широкий простор творческой философской мысли».
«Чунь-цю» («Весна и осень»). Предполагается, что из всех канонов «Пятикнижия» только эта книга написана самим Конфуцием. «Чунь-цю» — это летопись событий, происходивших с 722 по 479 г. до н. э. на родине Конфу­ция, в княжестве Лу. Текст книги подразделяется на 64 раздела и состоит из непосредственно не связанных меж­ду собой чрезвычайно лаконичных отрывков. При этом са­мим способом изложения материала одобряются либо пори­цаются действия правителей.
Названные классические книги были, по существу, основными учебными пособиями в школах феодального Китая, а изучение китайского литературного языка пре­следовало одну цель — научиться читать каноны. Гра­мотность отождествлялась с мудростью, потому что пред­полагала знание конфуцианских книг, содержащих всю мудрость древних китайцев.
Несмотря на то что эти книги были трудны для усвое­ния, изложенные в них нормы поведения, принципы эти­ки, морали, нравственности широко распространились в народе. Ведь взгляды конфуцианцев возникли не на го­лом месте: народные верования, обычаи и традиции суще­ствовали задолго до самого Конфуция. Конфуций и его последователи привели в стройную систему и зафиксиро­вали все эти нормы в канонах, сделав их достоянием по­следующих поколений через литературу, театр, искусство, народные былины.
На огромную роль классических книг в духовном фор­мировании китайцев в свое время обращали внимание многие синологи. Дж. Макгован, например, отмечал: «Ки­тайские классические книги могут быть названы священ­ными книгами Китая. Это не следует понимать в том смысле, что они — религиозные. На китайском языке су­ществует множество книг с различным содержанием, но ни одна из них не имеет такого влияния или авторитета, как классические книги. Каждый китаец относится к ним буквально с благоговением: будь то идущий за плугом крестьянин, которому в молодости довелось только мель­ком взглянуть на них; или кули, во имя сохранения жиз­ни зарабатывающий ежедневно хлеб тяжелым трудом и не умеющий прочитать ни одной строчки; будь то блестя­щий ученый, достигший возвышения, славы и почета бла­годаря их изучению». И далее: «Поколение за поколени­ем воспитывалось на неопровержимом утверждении о том, что из всех когда-либо написанных книг классиче­ские книги являются единственными школьными учеб­никами нации».
В период маньчжурского господства школы в Китае были главным образом двух типов: частные и государст­венные. Последние подразделялись на школы первой сту­пени, которые функционировали в деревнях: уездные школы второй ступени, волостные и провинциальные. Обучение во всех этих школах было платное и продолжа­лось круглый год, с небольшим перерывом на время но­вогодних праздников. Учились только мальчики, девочек в школу не принимали — они получали воспитание в до­машних условиях.
В 7—8-летнем возрасте мальчик, одетый в празднич­ный костюм, в сопровождении отца переступал порог шко­лы, имея при себе кисточку для писания иероглифов, тушь, тушечницу и книгу «Троесловие» («Саньцзыцзин»). Прежде всего его заставляли поклониться изображению Конфуция и учителю, который становился духовным на­ставником школьника на все годы обучения. В честь учи­теля зажигали курительные свечи и троекратно низко кланялись ему — этим выражали уважение и беспрекос­ловное повиновение. После этого церемониала учитель давал мальчику Вместо «молочного имени» «школьное имя». По-китайски оно называлось сюз-мин (сюэ — уче­ба, мин— имя). Весьма распространены были, например, такие имена: «Сметливый в грамоте», «Первый при обу­чении». Закончив школь­ный курс, юноша мог при­нять участие в государст­венных экзаменах, выдер­жав которые, он получал официальное имя, добав­лявшееся к его фамилии.
О требованиях, предъ­являвшихся к переступив­шим порог начального учебного заведения, мож­но судить по школьному уставу, которым в XIX в. руководствовались учите­ля. Вот некоторые его па­раграфы.
«Все воспитанники при­ходят в школу с рассветом.
Войдя в училище, нуяс-но приветствовать в начале Конфуция, а потом учи­теля.
При уходе из шко­лы нужно поклониться Конфуцию и учителю так же, как утром. Никто, какого бы ни был возраста, не исключается из этого правила.
Придя домой, нужно приветствовать сперва домаш­них духов, потом своих предков, а затем отца, мать, дя­дей и теток.
Ученик должен любить и сохранять свои книги от по­вреждения.
Выйдя из школы, каждый ученик идет своей дорогой. Всякие сборища для игр запрещаются.
Вещи, употребляемые в школе, ограничиваются учеб­ными книгами и принадлежностями: бумагой, тушью, кисточкой и тушечницей. Всякая увеселительная книга препятствует прилежному учению и не должна быть тер­пима в школе, равно как излишние деньги и игрушки.
Ученик, сидя на своей скамье, должен сохранять при­личный вид: не класть ногу на ногу, не озираться направо и налево. На улице ученик не позволяет себе бросаться черепицами, прыгать и резвиться, он должен идти смирно и ровным шагом».
Таковы некоторые правила поведения, которые долж­ны были соблюдаться школьниками.
Мальчики направлялись в школу с восходом солнца и просиживали за книгой целый день, отдыхая только во время обеда. Учились зимой, сидя в холодном классе, учи­лись и летом, когда в школе трудно было дышать от жа­ры. Как же проходил длинный учебный день в китайской школе прежних времен?
Раннее утро. Наступает время занятий, школа начи­нает наполняться учениками, возраст которых различен — от семи до двадцати лет. В классной комнате — изобра­жение Конфуция с изречением: «Человеколюбие, долг, соблюдение моральных норм, знание, верность — пять главных добродетелей. Их должен соблюдать каждый». Здесь же рядом можно прочитать и другое изречение: «Есть три главные силы: Небо, Земля, Человек».
Каждому школьнику полагается продолговатый сто­лик с двумя выдвижными ящиками для книг и бумаги и высокий деревянный стул. В первый день занятий маль­чики гурьбой бросаются в класс и занимают места по своему выбору. В классе стоит шум детских голосов. Но вот появляется учитель и мгновенно все стихает. Он мол­ча садится за стол, на котором расставлены тушечница, небольшая чашка для воды, чтобы разводить тушь, чай­ник и две или три пиалы. Тут же на видном месте лежит толстая бамбуковая палка — символ его власти и средст­во воздействия на нерадивых.
Взоры учеников с любопытством и страхом устремле­ны на учителя: что он за человек, злой или добрый, стро­гий или ласковый? Но он не произносит ни звука и лицо его сохраняет неподвижное выражение. Сказать детям хотя бы одно дружеское слово и проявить при виде их ра­дость считается для учителя недопустимым. Это значило бы нарушить все школьные традиции. Поступив так, учи­тель показал бы свою слабость и подорвал бы свой авто­ритет в глазах учеников.
— Каждый раз, когда вы будете приходить в шко­лу,— слышится его строгий голос,— поклонитесь изобра­жению Конфуция и мне и только после этого можете за­нять свое место. Я теперь для вас отец и дед. Обязанности людей таковы: для старшего доброта, для младшего по­слушание...
Учитель по очереди вызывает к столу каждого учени­ка, задает урок и отсылает на место. Все это время он со­храняет суровый и строгий вид, способный навести страх даже на самых бойких мальчиков.
Ученики, получив задание, усаживаются на свои ска­мейки и открывают книги. Урок начался. Казалось бы, в классе должна воцариться тишина. Но ничего подобного! В одном углу' раздается тоненький пронзительный голо­сок, ему вторит глухой бас из другого угла класса. По­степенно один за другим голоса учеников вливаются в общий гул, который наполняет всю комнату. И каждый старается перекричать соседа.
Незнакомому с методами заучивания текстов класси­ческих книг подобная обстановка в китайской школе по­кажется необычной. Однако на искушенных людей такая какофония производила иное впечатление: они считали ее мелодичной и разумной, находили в ней особую пре­лесть. Дело в том, что в фонетическом отношении китай­ский язык своеобразен: в нем много односоставных слогов (а, и, ю, у), & полный китайский слог содержит макси­мум четыре звука (цанъ, цзин, куан), причем общее коли­чество слогов крайне ограниченно (в пекинском диалекте насчитывается всего лишь 420 слогов). Омонимичность китайского языка в известной мере восполняется присут­ствием в нем особых тонов. В пекинском диалекте таких тонов четыре: 1) ровный, 2) восходящий, 3) нисходящий, 4) отрывистый. Тот же самый слог, произнесенный с дру­гой интонацией, имеет иное значение. Например, ма в первом тоне — мать; ма во втором тоне — пенька; ма в третьем тоне — лошадь; ма в четвертом тоне — бранить­ся. Различать значение слов по тонам не так-то просто: для этого необходима длительная тренировка. От учени­ков требовалось также вызубрить наизусть тексты древ­них классических книг. Понятно, что заучить наизусть текст без неоднократного повторения вслух невозможно. Вот почему в классных комнатах китайской школы стоял такой шум.
Школьник трудился с утра и до позднего вечера, здесь же, в школе, готовились задания на следующий день. Он не знал ни праздничных дней, ни школьных игр во время отдыха. Школа для учебы, твердили китайские учителя, а всякое развлечение служит помехой занятиям. Поэтому отдыхать ученики могут только во время еды.
Категория: Из истории Китая | Добавил: defaultNick (25.10.2010)
Просмотров: 1592 | Рейтинг: 4.9/7
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2021
Конструктор сайтов - uCoz Яндекс.Метрика